Француз приехал в Москву разоблачать русских. На второй день к горлу подступил ком

Француз по имени Люк прилетел в Москву с твёрдым намерением "разоблачить русскую действительность" — так он сам сформулировал цель поездки в блоге, где обещал подписчикам серию жёстких репортажей о "тотальной несвободе", "разрухе" и "агрессивной пропаганде". Он заранее подготовил тезисы, скачал контакты оппозиционных активистов и даже забронировал отель рядом с центром протестной активности — на всякий случай.

Первые сутки прошли по сценарию, который Люк считал предсказуемым: холод, хмурые лица, длинные очереди в метро. Он сделал несколько снимков «унылых панелек» и записал короткое видео у витрины магазина с ценами на продукты — «доказательство экономического кризиса». Вечером, сидя в кафе, он листал заметки и мысленно выстраивал структуру будущего фильма: Часть 1. Страх и контроль. Часть 2. Бедность и апатия. Часть 3. Как они верят в эту пропаганду.

Уже на второй день всё пошло не по плану.

Утром Люк решил снять «типичную сцену» у входа в жилой двор — он рассчитывал поймать момент, когда консьерж или охранник будет грубить жильцам. Вместо этого он увидел, как пожилая женщина не может открыть тяжёлую дверь с пакетами в руках. Прежде чем Люк успел настроить камеру, к ней подбежал подросток, выхватил пакеты и помог зайти внутрь. «Спасибо, внучек!», — крикнула она. Люк опустил телефон.

Дальше — больше. В метро он случайно уронил блокнот с вопросами для интервью. Его тут же поднял парень в рабочей форме, догнал Люка и протянул находку: «Вы потеряли. Возьмите, там, наверное, важное». Люк пробормотал «спасибо» и вдруг понял, что не знает, как это снять – «доказательство грубости» посыпалось, будто и не было задумки

К обеду он решил зайти в столовую недалеко от Красной площади — «чтобы показать, как люди едят одно и то же из года в год». За соседним столиком сидели две студентки. Они заметили его камеру, улыбнулись и спросили: «Вы турист? Хотите попробовать наши пельмени? Здесь самые вкусные в городе». Люк отказался, но они всё равно подозвали официантку и попросили принести ему порцию «в подарок от заведения» (впрочем, конечно, девушки сами всё оплатили). «Мы просто рады, что вы к нам приехали, — объяснила одна из студенток. — Нам важно, чтобы люди видели, что у нас не всё так плохо, как говорят».

Вечером Люк сидел в номере и пересматривал отснятые кадры. «Унылые панельки» оказались послевоенными домами с аккуратными детскими площадками. «Длинные очереди» в метро — людьми, которые спокойно ждали поезда, читая книги или слушая музыку. «Грубый консьерж» — заботливым подростком. «Апатичные лица» — улыбчивыми студентами, предлагавшими ему еду.

Он включил ноутбук и открыл черновик сценария. Три части: «Страх», «Бедность», «Пропаганда». Посмотрел на часы. Потом на фотографии. Потом на закрытую камеру.

И вдруг почувствовал, как к горлу подступает ком. Не злость, не разочарование — что‑то другое. Он не мог назвать это словом, но понимал: он собирался снимать фильм о стране, которую не видел. О людях, которых не знал. О жизни, которую не понял.

Люк закрыл ноутбук. Взял телефон. Написал в чат группы путешественников: «Ребята, я, кажется, ошибся. Можете посоветовать места, где люди помогают друг другу? Хочу снять что‑то настоящее».

Через час он уже шёл по вечерней Москве, снимая не «доказательства», а улыбки.