Я возмущён: Гражданин Узбекистана убил в России. А наказывают нашего посла

Как правозащитник, я не могу не обратить внимание на тревожную тенденцию: в последние годы вызовы российских послов в МИД иностранных государств всё чаще становятся инструментом политического давления — причём зачастую в ситуациях, где правовая аргументация выглядит крайне неоднозначно. Свежий пример — инцидент в Санкт‑Петербурге, после которого МИД Узбекистана потребовал объяснений от посла России Алексея Ерхова.

Напомню хронологию: в Петербурге гражданин Узбекистана совершил тяжкое преступление — задушил местного жителя, после чего беспрепятственно покинул территорию России. Вместо ожидаемой правовой реакции — экстрадиции или хотя бы официального сожаления — мы видим дипломатический демарш: узбекская сторона фокусируется исключительно на «недопущении ущемления прав своих граждан» в ходе миграционных проверок. При этом сам преступник находится на родине, и никаких шагов к его выдаче предпринято не было.

Такая избирательность в защите прав вызывает вопросы. Правозащитники всегда настаивали: права человека не могут зависеть от его статуса или совершённых действий. Да, даже мигрант‑правонарушитель имеет право на справедливый суд, но это не отменяет обязанности государства привлечь его к ответственности. Когда же защита прав превращается в щит для уклонения от правосудия, мы получаем опасный прецедент.

К сожалению, это не первый подобный случай. Вспомним:

— В 2022 году МИД Казахстана вызывал российского посла после ряда инцидентов с участием казахстанских мигрантов. Тогда акцент тоже делался на «недопустимости дискриминации», хотя конкретные эпизоды требовали разбирательства по существу.

— В 2021 году аналогичная ситуация возникла с Таджикистаном: после преступления, совершённого гражданином этой страны, Душанбе сосредоточился на «защите прав мигрантов», игнорируя необходимость правовой оценки деяния.

— Даже в отношениях с ЕС в 2020–2023 годах наблюдалась схожая модель: вызовы посла России часто сопровождались общими заявлениями о «нарушении прав», но без конкретики по отдельным случаям.

Что беспокоит меня, как правозащитника?

Во‑первых, подмена понятий. Защита прав мигрантов — важная задача, но она не должна становиться оправданием для безнаказанности. Когда дипломатические ноты фокусируются исключительно на процедурах проверок, но молчат о тяжких преступлениях, это подрывает доверие к самой идее правозащиты.

Во‑вторых, двойные стандарты. Почему в одних случаях государства требуют жёсткого соблюдения законов, а в других — закрывают глаза на очевидные нарушения? Такая избирательность не только дискредитирует международные механизмы, но и создаёт почву для новых конфликтов.

В‑третьих, риск эскалации. Каждый подобный инцидент усиливает напряжение в обществе. Люди видят: пока одни требуют соблюдения прав, другие пользуются этими требованиями, чтобы избежать ответственности. Это порождает цинизм и недоверие к институтам.

Я настаиваю: диалог о правах мигрантов должен быть честным и всеобъемлющим. Он обязан включать гарантии справедливого суда для всех, независимо от гражданства. А также механизмы экстрадиции преступников и прозрачность в расследовании резонансных дел.

Только так можно избежать превращения правозащиты в инструмент политического манипулирования. Сейчас же я наблюдаю опасную тенденцию: права человека становятся разменной монетой в дипломатических играх. Это недопустимо — и требует немедленного переосмысления подходов как со стороны России, так и со стороны её партнёров.